История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Тем не менее, этот полководец хотел пощадить Рим и, созвав собрание солдат, попытался убедить их разбить лагерь у Понте Моле и отложить вступление в город до следующего дня. Он опасался, что, разъяренные сопротивлением, они не пощадят ни народ, ни сенат, ни храмы богов. Но сдержать их пыл он не смог. Любая задержка казалась им подозрительной, вредящей победе, тем более что знамёна, сверкавшие на холмах Рима, хоть и сопровождаемые презренной толпой, создавали впечатление многочисленной вражеской армии.

Они немедленно двинулись вперед, разделившись на три отряда: одни продолжили путь по Фламиниевой дороге, часть свернула направо вдоль Тибра, а третий отряд направился к Коллинским воротам. Те, кто сражался за Вителлия, вышли за городские стены. Народное ополчение не продержалось и мгновения против вражеской конницы. Ветераны стояли твердо и сопротивлялись яростно. Поскольку местность была не открытой, а изрезанной домами, бой распался на множество мелких стычек, в которых люди Веспасиана, лучше организованные и управляемые более умелыми командирами, неизменно брали верх. Лишь те, кто устремился налево, попав в узкие и загроможденные улицы, понесли большие потери. Солдаты Вителлия, взобравшись на стены садов, отбивали их камнями и дротиками, пока к вечеру всадники Веспасиана не прорвались через Коллинские ворота, окружив их.

С другой стороны, на Марсовом поле развернулось настоящее сражение, где сторонники Вителлия, чьей единственной надеждой было отчаяние, вновь потерпели поражение. Но, вынужденные отступить в город, они тем не менее сбивались в группы, решив защищаться до последнего.

Народ наслаждался зрелищем: как будто это были бои, устроенные для их развлечения, они подбадривали криками и аплодисментами то одну, то другую сторону. Когда одна из партий терпела поражение, зрители требовали смерти несчастных, укрывшихся в лавках и домах. Победившие солдаты думали только о крови и убийствах, а праздная толпа грабила побежденных.

Так как этот день насилия и ужаса совпал с одним из дней Сатурналий – временем, традиционно посвященным безумным весельям, подобным нашему карнавалу, – вид Рима представлял собой нечто невообразимое. С одной стороны – битвы и раны, с другой – открытые бани и таверны, полные пьяниц. Среди потоков крови и груд мертвых тел предавались самым крайним излишествам: все, что приносит с собой сладострастный досуг, смешалось со всеми жестокостями, сопровождающими разграбление города, так что Рим казался одновременно охваченным яростью и упоением наслаждения.

Он уже видел, как армии его граждан сражались в пределах его стен. Две победы Суллы, одна Цинны, уже заливали его кровью, и тогда жестокость была не меньшей. Но особенностью событий, о которых я рассказываю, стало равнодушие, противное человеческой природе: никакого перерыва в увеселениях, словно происходящее было лишь новым поводом для радости, добавленным к празднику. Танцы, игры, смех – вот что занимало жителей Рима: не принимая ничью сторону, они торжествовали над общественными бедствиями.

Город был взят: оставался лишь лагерь преторианских когорт, где засели самые храбрые из побежденных, защищая его как свою последнюю надежду. Победители, со своей стороны, рвались изгнать их из этого убежища: особенно усердствовали бывшие преторианцы, уволенные Вителлием и восстановленные Веспасианом. Все, что военная наука к тому времени изобрела для штурма крепчайших твердынь, – «черепахи» [прим.: осадные навесы], метательные машины, насыпи, горящие факелы – они обрушили на стены лагеря. Подбадривая друг друга, они кричали, что надо завершить начатое и наконец пожинать плоды стольких трудов и опасностей; что они вернули город сенату и народу, храмы – богам; но лагерь – особая слава солдата, который считает его своим отечеством, своими пенатами; что если они не возьмут его сейчас же, им придется провести ночь под оружием.

Осажденные, хоть и уступали числом и уже не раз были разбиты, и слышать не хотели о сдаче, упорно оспаривая победу. Весь в крови, они обнимали знамена и алтари – последнее утешение умирающих. Многие, борясь с приближающейся смертью, испустили дух на башнях и стенах. Наконец, когда ворота были выломаны, оставшиеся в живых воины вышли к победителям – и все, повернувшись лицом к врагу, пали от ран, полученных в грудь, стремясь сохранить свою славу до последнего мгновения жизни.

Вителлий был недостоин таких храбрых солдат, и трусость, которую он проявлял во многих случаях, а также новые доказательства ее, данные им при смерти, составляют разительный контраст с доблестью тех, кто погибал за его дело. Увидев, что город взят, он тайно вышел из дворца через потайную дверь и в носилках, в сопровождении лишь двух приближенных – повара и пекаря – отправился в дом своей жены на Авентин. Его план состоял в том, чтобы, если удастся переждать день незамеченным, бежать в Террачину и искать защиты у когорт, которыми командовал его брат. Однако он недолго пробыл в выбранном убежище и, переменив решение – то ли по легкомыслию, как говорит Тацит, и потому, что в страхе любое положение кажется лучше настоящего, то ли, согласно Светонию, из-за ложного слуха о мире, – вернулся во дворец.

Он нашел его пустым: все, даже последний раб, разбежались или избегали встречи с ним. Даже двое верных спутников покинули его. Одиночество и безмолвие огромных залов наполнили его ужасом. Он пытался открыть запертые комнаты и, видя их пустыми, дрожал всем телом. Наконец, устав бродить без цели, он опоясался поясом с золотыми монетами и спрятался в каморке привратника, у которой был привязан пес. Светоний добавляет, что он завалил дверь (видимо, снаружи, чтобы ее не заметили) кроватью и тюфяком раба, чье место занял.

Но это «позорное убежище», как называет его Тацит, не спасло его. Искавшие его, не найдя никого во дворце, тщательно обыскали его и, дойдя до места, где он затаился, вытащили его силой. Они спросили, кто он (они его не узнали) и где можно найти Вителлия. Сначала он обманул их ложью, но ошибка не могла длиться долго, и вскоре, узнанный, он униженно умолял сохранить ему жизнь, предлагая даже заключить его в тюрьму, если нужно, ссылаясь на то, что он может открыть важные для Веспасиана тайны.

Но его мольбы не были услышаны. По приказу трибуна Юлия Плацида ему связали руки за спиной, накинули петлю на шею, разорвали одежду и поволокли на форум, как преступника, обреченного на казнь. Жалкое и ужасное зрелище, которое вызывало не слезы, а оскорбления: позор его трусости заглушал сострадание. Толпа бросала в него грязь и навоз, осыпала тысячами ругательств, называя поджигателем (из-за пожара Капитолия), обжорой, пьяницей. Ему пеняли даже телесные недостатки – огромный рост, красное от вина лицо, тучное брюхо, шаткую походку (из-за слабости в бедре, поврежденном когда-то колесницей, когда он служил у Калигулы, изображавшего возницу).

Тут к нему подошел солдат из германских легионов и, выхватив меч – то ли в порыве гнева, то ли желая избавить его от позора, то ли целясь в трибуна, а не в Вителлия, – отсек трибуну ухо и тут же был заколот.

Вителлия продолжали тащить по Священной дороге, закинув ему волосы назад, чтобы лицо было видно, и подставив меч под подбородок, дабы он не опускал головы от стыда. В таком виде его заставляли смотреть то на поверженные статуи, то на место убийства Гальбы. Наконец его привели к Гемониям, где был брошен труп Сабина. Среди всех унижений Вителлий проявил крайнюю низость духа, кроме одного случая, когда, оскорбленный трибуном, ответил: «А все же я был твоим императором».

Солдаты, взявшие его в плен, с варварским удовольствием наносили ему мелкие удары, изрезав все члены по очереди, чтобы продлить муки медленной смерти. А толпа, всегда неистовая, осыпала его после смерти такими же оскорблениями, какими осыпала лестью при жизни. Тело его крюком стащили в Тибр, а голову на копье пронесли по всему городу. Впрочем, его вдова Галерия устроила ему погребение.

Такой была печальная кончина императора на пятьдесят пятом году жизни. Вителлий всем был